Здравствуй, Варенька!
Я сегодня чрезвычайно озабочен, поэтому, наверное, хандрю и даже курить не хочется. Дела налетают как птицы. Впрочем, ты и сама знаешь, всегда приятней глядеть их в небе или выпускать из клеток, нежели разводить на даче и потрошить в суп. Так вот, в этом настроении я все ж решился рассказать тебе о Филином крещении. Страшная история, поверь. Теперь, сквозь года она уже не кажется таковой. Время и бумага не оставляют и сотой части тех чувств и мыслей, которые люди пытают в жизни. Может статься, Филя рассказал бы тебе все сам. Но это одно из тех воспоминаний, которые он особенно старается скрыть от окружающих. Ты спросишь, откуда же я знаю о нем. Мне нечего тебе ответить. Я и сам припоминаю все с трудом.

Знаешь ли ты, что в этот момент ты окружен вечностью?
И что этой вечностью ты можешь воспользоваться, если пожелаешь?
Карлос Кастанеда.

Это было так неожиданно и смутно. Ясно помню одно - начиналось все у костра. Мы были с Филей в ночном (по традиции я каждый свой заезд в деревеньку отмечаю таким образом). Когда стадо утихло и легло, мы расположились у костра. Тихо закурили и любовались звездами. Тишина казалась чем-то священным, так что никто из нас не решался нарушить ее. Дело началось с того, что примерно через пару часов нашего сидения покой ночи был нарушен хрустом сухого репейника и скрипом кирзовых сапог. С этим в снопе искр взметнувшихся от неожиданного порыва ветра появился Маймул. Он молча сел на колени, погладил бороду и выудил из рукава фуфайки неприлично большую бутыль самогона. Аккуратно обтер ее, сдунул былинки и также молча выставил к костру. Затем поднялся и исчез в темноте. Судя по отсутствию реакции Фили, ничего не произошло. Я хотел отодвинуть бутыль подальше от костра, чтобы не нагрелась, но с удивлением заметил, что она неестественно горяча. А костер перестал греть вовсе. То есть он светил и играл языками по-прежнему, но не грел. Я осторожно опустил в него руку и ничуть не обжегся, затем не выдержал и опустил туда голову. Хоть бы хны! Я загреб горсть углей и был чрезвычайно испуган тем, что они прилипли к ладони. Я почуствовал как бы жар, но потом понял, что это ощущения совсем одинаковые с теми, когда в мороз целуешь могильные камни.
Филя деловито подцепил зубами газетную пробку и выплюнул в темноту. При этом мне показалось, будто весь небосвод, следивший за нами милионами глаз-звезд, моргнул. Точки светил погасли на секунду и выпрямились вновь, только уже чуть менее ярко.
Мы отхлебнули и Филя заговорил...

Когда отец его умер, Филя совсем не горевал. Он мало видел этого, наверное, все же хорошего человека и даже никогда не говорил с ним. Если кто и проявлял заботу о Филе, то это был дед. По его описаниям - страшный старик с черными как смоль волосами и такими же глазами, которые жгли всякого вступающего в общение с ним. Поговаривали, будто дед, получив повестку на фронт, исчез ни с кем не простившись. Во всю войну родные не получили от него ни единой весточки. Но в сорок девятом он вернулся домой. Лицо, уже порядочно забытое близкими, стало совсем неузнаваемым, только за глаза его и распознали. Страшный ожог исказил черты лица и бесконечный кашель выдавал простреленное легкое. Тело его до самой смерти хранило в себе несколько пуль. Он никогда не рассказывал о том, что с ним приключилось, пока однажды в их доме не появился его фронтовой друг. Цыган. При встрече они не жали руки, а только обменялись гипнотическими взглядами. Проведя вместе вечер, цыган исчез также неожиданно, как появился. Его больше никто не видел. Бабка, подслушивавшая за дверью, сказала, что из всего их разговора она поняла только, будто дед воевал то ли во Внутренней Монголии, то ли в Непале.
Так вот, после смерти отца дед подозвал к себе Филю и сказал: "Знание твое будет горьким, если ты не станешь искать его сам. Здесь нам делать нечего." Филя долго размышлял над его словами, а через день покинул общину. Следующим утром не проснулся его дед.
Нужно ли говорить, Варенька, что творилось у Фили на душе? Пустоты как не бывало, все измазано ошметками мыслей и чувств. Ни единой опоры или ориентира... Первым делом Филя выстригся. Парикмахер, услышав о том, что надо сбрить пейсы, согласился работать совершенно бесплатно. Три дня Филя бесцельно слонялся по улицам города, не ища еды. Глаза потеряли блеск и зеленая худоба покрыла лицо. На четвертый день он упал возле торговой лавки в кучу мусора. Люди шумно толпились, делали покупки, но не обращали внимания на лежащего.
- Встань и иди! - услышал Филя, и тьма отступила. Вместе с тем нельзя было сказать, что вокруг стало светло, скорее мутно. Поскольку глаза в таком случае совершенно неоправданны, то Филя попросту закрыл их. Между тем он явственно чувствовал, что парит, а под ним скрывается какая-то тяжелая громадная масса. Она не тянула, но давала знать о себе сильным дыханием. Где-то сверху послышались голоса, точнее не голоса, а тонкая мелодия, воспринимавшаяся абсолютно отчетливо именно как речь. Душа Фили стала наполняться приятной прохладой. Время от времени она содрогалась и с каждым разом все сильней и сильней. Как будто сильные разряды потрясали ее изнутри. Тряску приходилось терпеть, но удары становились резче и неожиданней, отчего казались еще сильней. Боль завладела сознанием Фили. И уже не в силах терпеть, Филя закричал. Он не узнал своего голоса. Раскаты грома потрясали его легкие в такт ударам души. Сердце его остановилось. Крик разрывал пространство, тело его дрожало. Так длилось до тех пор, пока все не оборвалось.
- Верю! - пронеслось в тишине. Сердце его снова застучало. Открыв глаза, Филя разобрал, что от него удаляется черный человек. Через мгновенье силуэт его растаял. Все вокруг засияло лазурью. Где-то рядом появился абсолютно синий шарик, который развернулся в Филиного деда. Только глаза и волосы его почему-то стали ослепительно белыми.
- Теперь ты знаешь почти все, - прошептал дед.- Очередь за тобой.
Когда Филя снова обнаружил себя лежащим в куче дерьма, он вдруг спросил себя: чего ты боишься? Ради чего, подобно какому-то трусу, ты постоянно тоскуешь и хнычешь, жмёшься и дрожишь? Презренное двуногое! Чему равняется итог худшего из того, что тебе предстоит? Смерти? Хорошо, смерти; скажи также мукам Тофета и всему, что Дьявол и человек станет, захочет и будет в состоянии делать против тебя. Разве у тебя нет мужества? Разве ты не можешь вытерпеть, что бы то ни было и, как дитя свободы, хотя и изгнанное, растоптать Тофет под своими ногами, покуда он сжигает тебя? Итак, пусть идёт! Я встречу его презрением! - И когда я так думал, по всей душе моей пробежал как бы поток огня, и я навсегда стряхнул с себя низкий страх. Я был силён неведомой силой: я был дух, даже бог. С этой минуты и навсегда характер его несчастья был изменён: теперь уже это был не страх и не хныкающее горе, а негодование и презрение с огненными очами. Вечное Нет сказало: смотри, ты не имеешь отца, ты изгнан, и весь мир принадлежит Дьяволу, на что всё его Я дало теперь ответ: Я не принадлежу тебе, но свободно и навсегда тебя ненавижу. С этого именно часа он стал склонен считать свое духовное возрождение или бафометическое крещение огнём; может быть, немедленно вслед за этим он и начал быть мужем.

Филя встал, отряхнулся и подошел к слепому баянисту. Ты, Варенька, помнишь его. Он всегда играет в людных местах. У него еще драная клечатая кепка всегда лежит у ног, а сверху к баяну привинчена консервная банка для мелочи.
- Сыграй, родной, сыграй. Мне нечем тебе платить. И я не равен тебе, но тебе доступны струны души. Сыграй, родной, сыграй. - Сказал ему Филя.
И баянист заиграл. Он играл и плакал, потому что никогда музыка так не брала его. И проходящие мимо остановились. И подходили новые. И все плакали, не стесняясь друг друга. Филя же завел ковырялочку с притопом. Откуда он знал танец, неизвестно. Движения его были весьма резки и неуклюжи. Пошел дождь, и с первым раскатом грома танец прекратился...

Очнулся я уже у дома. Мой Чугорь мотал гривой и бил копытом землю, сильно храпя. Домашние первые мне указали, что я поседел. С тех пор я проколол в ухе вторую дырку и вставил туда серебрянное кольцо. Волосы мои через два дня вернули обычный цвет. Я вернулся в город совершенно разбитый, не мог никого видеть. Только глинтвейн успокоил меня.

Я и сейчас еще, Варенька, не могу понять до конца этой истории. И всякий раз, когда мне тяжело, я почему-то мысленно перехожу в памяти моей к ней.

Пиши мне: rankor@pskov.teia.ru
Максимилиан-больной.