Здравствуй, Варенька!

Недавно довелось мне выехать по делам. Путь недолгий, но малоприятный. Особенно, если принять во внимание скудные однообразные картины полуразрушенных деревень, которые преследуют всякого путешественника по нашему северо-западу. А ведь предупреждали меня об обратном! Может я не там где ехал? Во всяком случае счастливое предупреждение мое довольно быстро было разбито кривым частоколом, драными крышами, битыми окошками, что в пору уж затягивать по старинке бычьим пузырем, мазаными стенами, выехавшими бревнами, размытыми дровницами и кислыми гальваническими улыбками, пачкающими лица тех, кто получал на остановках от меня пятачок на водку.

И все это под мерный дин-дон транспорта. Дин-дон. Гремели колеса. Дин-дон. Вторила крыша. Дин-дон. Капало что-то. Дин-дон. Гремят жестянки. Дин-дон. Вразвалку от края дороги до края. Дин-дон. Подпевает с отрешенным видом возничий. Дин-дон по пятам. В гости качу ко всем чертям. Эй, давай, прибавь! Эй, не томи душу! Пора бы добраться уже!

По пути останавливались трижды. Первый раз хотел дыма, а дал огня. Второй раз хотелось старого, а приняли за нового. Третий раз не двигался с места, сохранил молчание и с удовольствием читал "Майя". Когда глаза устали, то я обернулся в окно, чтобы определиться со своим положением. Оказалось, что вокруг толпы народа, огни и дома. Люди жадно смотрели на меня. Холодный блеск в пустых глазах. Лишь изредка мелькнут в сумерках счастливые зубы. Зябко, сыро, мерзко. Но, странное дело, чувство доброй свободы мягко облапало меня, какой неожиданный спокойный достаток! Самодостаток! Своеволие.

Да, именно своеволие. И куда ж теперь? Выбрал из многих. Один даже сам напрашивался, но я не признался. Видимо, это и называется гордость. Согласился помочь мне. Какой-то странный край, странные люди. Просит четвертной. Я ему бумажками. Так что ты думаешь? Сует мне обратно пятак. Железный. Как такое прикажешь понимать? Ну, я что? Со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Смолчал. Захожу в эту таверну, названную именем какого-то чудака-рыбака, чей портрет красуется на стене среди всяких склизких морских тварей. Ищу знакомцев, но бесполезно. Спрашиваю бронь. О такой не слыхивали. Тем не менее, благополучно занял утлую фатеру и быстрее скинул сапоги. Ноги с дороги ужасно ныли. Какое счастье бухнуться в постель. И ничего не надо. Скрип полога, тихий шепот простыней. Лишь изредка снуют постояльцы. Выспался хорошо, но встал с головной болью. С утра насытился блинчиками с рисом и имел приятную беседу с Феликсом о менталитете русского человека.

Время спустя, попал в местную обитель науки и здравомысления. Как всегда, форма отстает от содержания. Ну, да бог с ним. Как оказалось, аборигены страшно далеки от нашего образа действия. Они плохо понимают речь, пальцы почти не слушаются их, а в душах царит почти детская, пошлая наивность. Тем не менее, мне удалось разжечь огонь в их глазах. Вторую половину дня я провел в теплом сообществе командора местных листочников. У него больное сердце, но в общем человек простой и добрый. Попустительствует всем работникам ради всеобщего же блага. И ты знаешь? Помогает! Я смотрю сейчас на себя его глазами и никак не могу взять в толк, за кого же он меня принял? Кудесника? Шарлатана? Желторотика? Он повел меня по окрестностям. Мы довольно долго петляли по мокрым улочкам среди приземистых домов и усталых людей. Как странно, куда подевались животные? Я ужасно озяб и почти распрощался с надеждой на сухую обувь.

Наконец-то мы добрались до святая святых, сердца города. Эта старая матерь лежит теперь, распластав лапы, раскинув дряблые ляжки, отверзнув чрево для всех проходимцев, беззвучно принимая и также холодно изрыгая. Лежит почти мертвая. Усталая. Едва дыша. Отяжелевшая от сотен и тысяч, что время от времени забирались на нее, владея иногда силой, иногда просто с молчаливого согласия. Ничто уже не беспокоит ее. Она тихо дремлет, вяло шевеля серыми губами и изредка тяжко вздыхая. Сердце ее темно и угрюмо. Только старый иконостас вызолоченных стенок и паутин сосудов напоминает о забытом плодородии. Здесь уже не верится в смех и ласки. Здесь уже не пахнет шелковой кожей просыпающейся рядом с тобой девушки. Здесь уже копошатся черви. Сборище могильных обломков и бесполезных костей, тщательно, по установившейся привычке вылизываемое преданными евнухами. Они протяжно воют, вторя движениям груди. Какое тяжкое месиво... Как трудно здесь дышать... На всем отпечаток старости. И ничто не тешит глаз. Я заблудился в колоннах, в едва различимых швах и узких тропках среди мутных ликов, волосатых стариков в странных одеждах, медленного огня.



Возвращался совершенно спокойный. И адрес мой теперь снова: rankor@pskov.teia.ru
Твой Максимиллениум.